ГИЛЬГАМЕШ  ЖИВ!

Пять тысяч лет назад  в древней стране Шумер в городе Уруке на берегу реки Ефрат жил тот, кого потомки назвали на 2/3 богом:  «Долгая память Гильгамешу, проделавшему  великий путь, познавшему пучину, ставшему слугой жизни, тому, кто, принимая свою человеческую природу стал совершенен!» Так повторяли на берегах Тигра 5 тысяч лет фанаты Гильгамеша

Кто же был этот почти бессмертный Гильгамеш и почему миф о нем жив до сих пор? Каким образом стал он совершенен и бессмертен? Эти вопросы интересует каждого, кто ещё способен задумываться.

 Конечно, он был героем и воином. Как и Геракл,  он уничтожил чудовище, но только одно ― устрашающего и удивительного Хумбабу ― владыку кедрового леса. Зачем? Чтобы добыть кедр. Для Урука дерево представляло огромную ценность, так как его было очень мало в окрестностях, и в богатых домах особым шиком считались двери и мебель из кедра. В основном же дома и утварь делали из глины. Сначала блоки из глины и камыша просто высушивались на солнце, а потом их стали обжигать ― этот строительный материал позволял создавать и высокие стены храма и обычное жилище для горожан.

Изредка шумерцы совершали походы на далекие склоны гор, где рос кедр. Дело было трудное и опасное. Ведь кедры были защищены своим богом ― хранителем  и владыкой Хумбаба. А заодно и чужими племенами, живущими в горах .

  Но прежде чем осуществить этот поход, Гильгамеш должен был испытать свою силу. Дело в том, что будучи царем юный Гильгамеш вел беспорядочный образ жизни: пил слишком много ячменного пива, буянил с друзьями, совращал прекрасных дев Урука, уничтожал в пылу борьбы с недоброжелателями имущество горожан ― короче,  он так надоел свои подданным-урукцам, что те обратились к его матери Нинсун с просьбой как-то повлиять на буйного сына. Та не придумала ничего лучшего, как просить о помощи великую богиню Аруру. 

Трудный случай подросткового максимализма в современном мире решается с помощью спорта, милиции, армии или тюрьмы. В древнем Уруке никто не мог повлиять на царя, кроме богов. Нинсун обращается с молитвой к великой богине Аруру.

Богиня создает… из глины богатыря Энкиду. Почти как в «Терминаторе» ― где-то в шумерской степи, между Тигром и Ефратом, материализуется прекрасный и мощный юноша, которого почему-то не боятся ни животные, ни птицы, он живет среди них, как свой среди своих.

Гнусные охотники же, живущие убийством, потерпев из-за Энкиду неудачи (он не дает им уничтожать своих собратьев-зверей), направились в Урук искать управу уже на Энкиду. Конечно, никакой ОМОН не поспешил  им на выручку. А привели они за свой счет в степь блудницу Шамхат, чтобы она усмирила богатыря-гринписовца.

  Встреча Шамхат и Энкиду, по-видимому, была яркой и стремительной! По сюжету эпоса ― дикарь видит  горожанку: она поит его ячменным пивом и танцует перед ним, соблазняя: звенят на ее руках и ногах ожерелья и браслеты, складки тонкой туники почти ничего не скрывают.  Какой же мужчина устоит перед манящей к наслаждению опытной красавицей? Во всяком случае Энкиду не устоял ― пал перед женской красотой и опытом, за что и поплатился в дальнейшем.

Миф повествует, что три ночи и три дня неустанно Энкиду познавал Шамхат, после чего зверье отвернулось от него. Энкиду же за это небольшое время понял, что больше не хочет жить в степи среди животных ― в городе интереснее. Шамхат привела в Урук своего любовника ― так Энкиду оказался во владениях Гильгамеша. Их встреча стала неизбежной, как приход зимы.

Сколько времени прошло с тех пор, как Нинсун молила богов усмирить сына ― неизвестно, но встретились богатыри уже на поединке. И очевидно, Энкиду произвел неизгладимое впечатление на Гильгамеша. Что-то было в нем такое, что заставило царя, чуть-чуть поборовшись, уступить и предложить дикарю дружбу. С тех пор они стали неразлучны ― Гильгамеш и Энкиду. Что может быть крепче мужской дружбы? Только вражда  настоящая - с болью и кровью.

Жизнь древнего города независимо от того, где он находился, -- в Египте, Европе или Месопотамии складывалась примерно так же , как и сейчас:горожане занимались своим ремеслом и воспитывали детей. Они поклонялись богам, молили о помощи и страдали от  их гнева. Религиозная жизнь древнего города сосредотачивалась вокруг храма верховному божеству. В Уруке таковым был Шамаш, ….

 Но главным человеком в Уруке был царь-жрец. Он объединял в себе светскую власть и религиозную. Только он способен общаться с богами и вершить судьбы людей. Но в отличие от египетских богов и фараонов шумерский царь не рассчитывал на бессмертие в загробной жизни.

Парадоксально, но факт ― шумеры не верили в посмертную жизнь, в отличие от своих соседей ― египтян, для которых, в общем-то, жизнь только и начиналась за смертным порогом .  В царстве шумерской богини Иркаллы (богини подземного мира) мертвецы подвешены на крючки, там темно и страшно. Об этом своему другу поведал Энкиду, который заболел и умер. Но до этого страшного момента ещё далеко, и друзья решают отправится в поход за кедром. 
          Наверное, каждый в молодости должен отправиться в свой "поход за кедром", из которого не каждый сможет вернуться живым и радостным.
         Лично мой "поход за кедром" был дурацким и длится до сих пор --- этакое скитание по местам чужой боевой славы.

Гильгамеш в этом смысле гораздо удачливее... Что с ними случилось поведую позже, если будет желание.

Может, кто-то из читающих сейчас собирается "за кедром"? А?

Символы и их жертвы

МАГФУ (а заодно и гимназия при нем) пользовался бешеным успехом у несознательной молодежи. Учиться здесь было хоть и накладно для родительского кармана, но престижно. Считалось, что в конце обучения каждый окончательно выучивался на бизнесмена, юриста, экономиста или программиста. Естественно, что выпускников МАГФУ ожидала жизнь, полная дорогого ширпотреба, ярких развлечений и приятного обеспеченного делопроизводства.

Гимназия при университете также котировалась, потому что кого попало туда не брали,  а только тех, у кого были способности или родители с большими претензиями. Поэтому когда утром на своем рабочем столе, где-то между телефоном и ноутбуком, директор гимназии Судзюкин в начале нового тысячелетия обнаружил дохлую кошку, его изумлению не было границ! Какого черта в его столь престижном учебном заведении «отдыхают» где попало животные трупы?

— Лена! Лена! — директор заорал, подобно брачующемуся маралу. И не получив ответа горько вздохнул, с отчаяньем взирая на бездыханное тело. — Где эта девчонка опять шляется! Секретарь, твою мать!

Кошка отошла в мир иной явно не от хронических заболеваний, свойственных старости. Глаза хоть и прикрыты, но синий язык вывалился неприлично, рыжая шерсть кое-где была грязноватой. На шее повязана какая-то грязная веревка. Ужас!

Смерть рыжего животного директора ужаснула. Он вдруг вспомнил, как в его родной сибирской деревне забивали бычка, а тот метался по двору и стонал, словно предчувствуя неминуемую погибель. Воспоминание оказалось весьма неприятным. И потом ― кто посмел принести труп в его кабинет! Может, это намек или знак? На что? Судзюкин почувствовал, как наливается тяжестью его затылок.

― Надо передохнуть. Так и самому недолго....Лена! Черт возьми!

И он выскочил из кабинета и побежал к завхозу Тарелкиной, которая считалась сердечным другом директора. Отступая от сюжетной прямолинейности, хочу сказать, что сердечный друг должен быть у каждого нормального руководителя. Иначе очень скоро его за глаза дамы станут называть бессердечным, а то и женоненавистником. Или чего доброго ― мужелюбцем. Да-да. Именно в этой последовательности и проходит жизнь большого человека: сначала он ― девотолкатель, потом ― деволюбец, затем ― женоделец и женщиноувлеченец, потом просто ―  муж своей жены и тайный женоненавистник, наконец ярый женофоб и дружбанофил. Впрочем, иногда все быстро кончается тихой ненавистью ко всему живому.

Тарелкина, узнав о происшествии, охнула и прильнула тяжелой грудью к пиджаку директора.

― Гриша! Бери больничный! Сегодня кошкин труп, а завтра ― чей-нибудь ещё! Не дай бог ―пожар или взрыв! А всех собак повесят на тебя!

― Всех не повесят, а вот пожар ― это серьезно. Огнетушителей нет, лопат не хватает, аварийные выходы в аварийном состоянии…Нет. Я этого не перенесу.

― Давай ляжем в больницу!

― Как это?

― Вместе! По страховке! Заодно проверимся на что-нибудь!

― А это мысль. Оставим школу на попечение Дурново и пусть горит все синим пламенем.

― Дурново слишком энергичен, он начнет ко всем придираться.

― Ну и ладно. Пусть без меня поработают ― узнают, что такое диктатура Глупости. Вот с кошкой что делать?

― А что делать? Закопать и всё!

― Нет. Так нельзя. Тут надо разобраться. Может ― это символ или ещё что-нибудь.

― Так она мертвая ― какой тут символ?

― Символ смерти или как там, в Египте ― мол, отступник ты, раз кошку убил!

― А ты ее убил?

― Как ты можешь! У меня дома живность на живности, недавно жена ещё кролика принесла!

― Гриша, мы не в Египте, к сожалению. Плюнь на эту кошку, свихнешься символы эти разгадывать!

― Нет. В этом-то и собака зарыта, что труп мне с намеком подкинули! Ты, мол, директор, а у тебя под носом кошек обижают!

― Господи! Неужели так серьезно?

― А то!

― Тогда скорее в больницу! А с кошкой пусть твои заместители разбираются ― их целых 11! Да они землю должны рыть и найти кошкоубийц!

Мораль сей истории такова: незнание культурологических символов не освобождает от ответственности! Ведь если бы Судзюкин ведал всю психоаналитическую подоплеку  данного знака, то действовал бы иначе…. А как?

Разочарование похоже на приступ зубной боли ― от него просто так не отделаешься ― зубы заговаривать не каждый может! Аналогичные состояния вас охватывают: когда ты не получаешь желаемое и пролетаешь как фанера над Парижем, или остаешься с голодным желудком наедине (простояв час в очереди за едой и пивом), или откроешь пачку творожка -- а он с плесенью, или надеешься на взаимность ---- а получаешь невежливый отворот-поворот, или рассчитываешь на зарплату --- а ее задерживают в каком-то таинственном банке. Все это ущемляет нашу самооценку и расстраивает наше биополе! Разочарование может быть страшно губительным для вашего здоровья.

Чувство обиды от несостоявшихся  надежд может быть столь велико, что вы даже подумаете о некой компенсации, коей могут подвергнуться самые невинные граждане и обстоятельства. Так, например, когда инженер Самодуйлов пришел в гости к парикмахерше Крысовой, а там сидел безызвестный поэт Косяков, то его разочарованию вошло в такое пике, что он онемел от коварства, долго потрясал кулаком в экологически грязном воздухе, потом произнес:

― Что он здесь делает?

― В гости пришел.

― А я тогда что?

― И ты в гости.

― И как мы ?

― Вместе посидим. Поэт покушает и уйдет, он бедный только стихи читает и все.

― Пусть тогда прочтет! ― И яростный Самодуйлов уселся на старую табуретку.

― Я вам не нанимался!― Косяков полес на рожон.

Как вы понимаете, все кончилось мордобоем и размазыванием по полу  майонеза, который кто-то выдавил из тюбика в пылу сраженья.

Победила грубая сила. Поэзия была изгнана с кухни вон! Пьяная красавица-парикмахерша со страстью отдалась победителю-инженеру.

 Поэт ушел писать стихи и желчные рассказы, унося на своих губах привкус потожировых следов с грязных ладоней силача Самодуйлова. Нечаянно он встретился со старушкой Кутиковой, кормившей птиц пшенкой. И не нашел ничего лучшего, как выбить пакет с едой из рук бедной старушки. Голуби улетели, каша рассыпалась, а старушка заплакала. Косяков моментально успокоился и жар поэзии притух.

Но как мы знаем ― на всякую силу, найдется противоядие. У Крысовой в ухажерах значился бывший кикбоксер, а ныне труженик невидимого фронта ― подводник Бейглазков. Он был большой поклонник пышных форм и окружностей Крысовой.

Мораль истории такова ― «Девушки, желающие выйти замуж, приобретайте профессию мужского парикмахера-стилиста-имиджмейкера!»   

                                      Сказка про НЛО по-московски.

Дело было летом. Пошла раз Нюрка, которая  с седьмого этажа, на пустырь за гаражами бутылки собирать с утра пораньше, когда народ ещё дрыхнет. Стыдно, ей казалось, степенной пенсионерке и ветерану ткацкого производства бутылки прилюдно собирать. Да на пенсию сытно не проживёшь – вот, кто как может, тот так и крутится. Кто пирамиды строит, кто мозги пудрит, но все с миру по нитки собирают, только одним еле-еле на прокорм наскрести удаётся, а другие – аж на мерседес натащат ниточек.

Как золушка, Нюра ранёхонько просыпалась и тащилась с артритом своим на поиски стеклотары. А чего ещё нам, пенсам (пенсионерам т.е.) осталось, как не очищать родимую планету от засилья отходов жизнедеятельности молодёжи и зрелого человечества? Народ пьёт – пенс тару сдаёт. Потом всё равно надо физкультурой заниматься, не то в нашем мегаполисе быстро копыта на больничную койку откинешь. Каждый по-своему тренируется: кто на пробежку, кто на похмелку, а кому-то и на прочистку надо! У Нюрки это даже в привычку вошло: день не сходит – сама не своя,  голова болит, коленка ноет, спина тянет. А так и копейка при ней.

Мужик-то ейный шибко заливал за воротник, так к шестидесяти пяти крыша совсем съехала: такой буйный во хмелю становился, что хоть в кутузку  отправляй. Она от него запиралась в маленькой комнате, а он, значит, всю остальную квартиру разносил:

– Я мог бы генералом быть, мать твою разымать, если б на тебе не жанился, деревня рязанская! – кричал её Кузьмич. – Вместо Гагарина должён был лететь, етить тебя разъетить! Юрку-то вместо меня  запустили! Не-у-до-сто-ен был, етить всеобщую мать! Жена у меня беспартейная деревня оказалась, рать тебе ж..пу драть!... Не дали слётать, на звёзды поглядеть, ене-ралы, коленом им в ени-талии! – ему становилось так жаль себя, что он рыдал горько, и казалось — наша жизнь тоже не удалась.

 И чего ведь орать? Он всю жизнь на заводе слесарем работал, пил по-нормальному, т.е. не больше других, а сдвинулся на космической теме уже ближе к пенсии. Видно, организм слабый оказался: то ли пропаганда сработала, то ли экология подгадила, то ли самолюбие задавленное вылезло.

     Так вот. В то утро на пустыре за гаражами было тихо и ясно. Солнышко медленно выползало ещё из-за кустов, небушко наивно голубело, птички энергично стрекотали, бутылки, опять же, то тут, то там выглядывали стыдливо из мусорняка накиданного неряшливыми гражданами. 
   Вдруг откуда не возьмись идёт к ней мужик, одет так необычно, будто с шоу-показа модного сбежал (по телику иногда таких прынцев показывают, как они ходют взад-вперёд и так исподлобья смотрят, словно на грубость нарываются — видно, платят им тоже немного ихнее культурьё). Вот и этот тоже такой суровый, но красивый. Брюки блестящие в обтяжку, кофта мягкая светится, глаза большие яркие, на голове волос будто нету, наверное, такая стрижка короткая – в общем, симпатичный мужик, слегка как будто иностранец.  Нюрка моя прямо зацвела от счастья, что к ней обращается такой культурный мужчина. А он ей тоже улыбнулся, поздоровался и сразу:

– Что вы тут делаете?

А наша бабулька тоже не промах:

– А вы что? Налоговая милиция будете?

– Нет, мы будем из другого мира, исследуем.

– И мы исследуем, насчёт тары. Санитары природы будем. У вас как с посудой?

– Есть. Тарелка.

– Нет. Мне бутылки нужны.

– Зачем?

И тут до неё дошло, что, разговаривая с ним, она прямёхонько к оврагу шагает, который за лесочком находится. Идёт, и вдруг ей в голову как шибанёт: «Маньяк, наверняка! Как в ужастике по телику на прошлой неделе показали! Не знает про бутылки, точно с луны свалился!»

– Я не маньяк, это не моя профессия.

Нюрка так вся и задрожала: «Точно маньяк! Они всегда так мозги пудрят! Надо на жалость давить!»

– Милок! Я уже старая, больная, может, даже заразная! Ешь, ведь, всякую гадость! Давление у меня и ноги чешутся.

– Не бойтесь. Мы только исследуем биоматериал.

«Ох, мама! Резать значит будет! Будь они неладны бутылки эти!»

– Нет. Резать не будем. Исследуем, подновим и отпустим.

А сам её к оврагу подводит.

– Сынок, пусти меня домой. У меня дед больной...алкоголизьмой, и радикулит у меня, и хандроз замучил. И ты ещё тут мучить будешь...Уж лучше сразу... Я и не скажу никому, что ты тут маньячишь! Я бутылки на еду собираю! Когда колбаски, когда конфеток куплю... Я и носки тебе связать могу! Пусти меня старую. – Нюра уже почти реветь начала.

– Почему старая, а тяжести носишь?

– Так говорю тебе, пенсия малюсенькая, а Ванюшка за бугор отвалил, жилец мой.

Тем временем  подошли к оврагу. Нюрка шла с ним, словно привязанная. А когда по тропинке вниз надо было спуститься, то они прямо по воздуху переправились, как святые, и вошли в тарелку тоже как-то сразу. Тут уж она совсем обесточила от ужасу, и всё остальное  почти совсем не помнила. Уже потом они с Марфой там все кусты облазили и былиночки обсмотрели – ничего, только трава примята и пожухла, словно от одеяла большого.

Очухалась Нюрка уже к вечеру в кустах. Какой-то проходящий женский голос хихикнул: «Во бабулька наклюкалась! А ты мне запрещаешь!». Ощупала наша «санитарка» свой биоматериал –  вроде всё на месте, живёхонька! Рядом и авоська набитая  под завязку тарой лежит. Схватила её и поволокла сдавать, пока местные алкаши не отобрали. Только у дома сообразила, что коленка не болит и спину не тянет, и не устала ни капельки, хотя тяжёлая сумка была.

Дома дедок её уже храпел пьяненький. Проснётся, старый пёс, пойдёт в разнос, будет на бутылку требовать. А у неё как раз десятка образовалась – на пакет кефира с булкой. Уже хотела направиться к Марфе телевизор смотреть, да замешкалась, а тут старик и проспался, и с места в карьер:

– Давай десять рублёв! Заграбастала у меня из карманов, падла ушлая!

– Щас разбежался. Твоя стипендия уж давно пропита, а я на водку не подаю.

– Лучше по-простому отдай, не то хату спалю!

– Испуга-ал, кретиняка пропойный. Сам и холодать будешь. Пали, ирод!

– Ах, ты сука старая! Чегой-то осмелела у меня? Может хахаля себе завела? Я тя...– и давай материться.

Нюрка почувствовала себя усталой, да и на сериал хотелось успеть.

– На, обожрись своей водкой. Только боком тебе встанет моя десяточка!

– Давай, не томи, мымра! Пошла  бы ты на...хуторок бабочек описывать.

Нюрка и пошла про Рафаелу смотреть. А с Кузьмичом тогда и вправду беда стряслась: паралик его разбил прямо около ларька. Хорошо ещё мужики уговорили   мента, чтобы старика в больницу отвезти, а не в вытрезвиловку, не то пропал бы,  или завалялся  бы на улице, как дерьмо собачье – все стороной обходят.

 Конечно, жалко его! Человек, всё-таки, землянин! А с другой стороны – что он, малой что ли, нянькаться с ним? Взрослый не пацан уже: жил как хотел и пил как хотел, без советов и жалости обходился! Так теперь и помирай, как сам выбрал – чего посеешь, то и пожнёшь. А Нюрка  тогда хоть отдохнула малость от него и квартиру отмыла, а то и войти страшно было.

Стоим мы с ней во дворе, а она мне:

– Ой, Марфа! Сглазил меня красавец ентот, инапланетный! Сегодня гляжу в лифте на Нинку с одиннадцатого. И сама не знаю чего, говорю ей, чтобы она вечером в метро не возвращалась с работы, не то сгорит. Она на меня как на чумную посмотрела.

– А не бери в голову. У тебя стресс образовался. Это пройдёт. Надо молоко на ночь пить тёплое.

   А вечером того же дня по телику сказали, что на нашей линии взрыв в метро террористы организовали. Во как! Нинка эта в банке работала, после работы сразу принеслась к Марфе, Нюрку увидела, аж задрожала от счастья: «Господи! Спасла ты меня! Я ж на той станции из вагона вышла, вдруг, думаю, старуха права! А тут и рвануло! Ты, прямо, наша Ванга отечественная!» Деньжищ ей отвалила – двести рублей и духи тоже. Подруга моя так вся и засветилась:

– Пойти, свечку поставить иномирцу, что ли? Какой дар мне дал! Я свому деду теперь и пить не дам не то что водку, а и пиво запрещу! Богоугодное дело!

– Нет, Петровна, ты лучше предсказания давай, как ясновидящая, тем и на сладкую жизнь зарабатывай.

Так и пошло у неё с тех самых пор. Бутылки не собирает по утрам, всё народ принимает. Нинка с одиннадцатого к ней всех своих родственников и сослуживцев переводила, те своих знакомых – так и пошла клиентура. Только потом уж к ней всё чаще крутые мужики наведывались, всё интересовались, куда им баксы свои вложить, (чтобы не пролететь) или, где тот чудак, что у них бабок обломал и свалил, или ожидается ли падение курса у валюты, или ещё чего-такого же мутного. А Кузьмич выздоровел и стал у неё вроде секретарши. 
         Только жалуется она, что надоело ей предвидеть всю эту муть фарцовую, уж тошнит от всех этих фирмачей. Но с крутыми жить – по-волчьи  выть.

Ходили мы с ней на заветный пустырь, да без толку – ни мужика того светящегося , ни посудины его.

– И чего мы этот космос так боимся? Раз они такие, то уж лучше под ними жить, чем под мафией нашей бескультурной. А то один недавно явился, всё узнать хотел, кто его подставляет. А сам собирался жену с тремя детями бросить. Хотя и папаша из него, как из меня балерина, а жалко...Надоть этим иномирцам нас всех прочистить, как я бутылки. Может получше бы жить стали...Они, небось, летают себе с одной планеты на другую, как пчёлки. Ищут тоже, где люди хорошие, им подстать, обитают. Чую только, что дар мой не навсегда, а с испытанием мне дан. Когда хорошему человеку помогаешь, так и тебе хорошо. А с крутыми этими свяжешься – сам в дерьме окажешься.

 Анна Петровна теперь сама умная стала.

– Вот так, Лёшик! Будешь трудиться и к тебе инопланетяне заявятся. Жизнь-то какая пошла: у кого чахотка, а у кого дар открывается.

Лёшик после некоторого раздумья заговорил:

– Бабка твоя пусть книжку про себя напишет – денег заработает и клиентами разживётся нормальными.

– Ты мал ещё старых-то поучать. Да и зачем ей клиентура эта – маета одна.

– Эх, вы! Одно слово – калоши! Вот если бы они ко мне прилетели, я бы им показал!

– И чего? Чего тебе не хватает? Ешь, пьёшь как царь, мамка тебя балует.

– Я бы училку по математике загипнотизировал, чтобы двоек не ставила и к доске не вызывала.

– Ты лучше сам гипнотизируйся уроки делать как следует! А то всё из-под палки, словно балабон какой… И к тебе прилетят, коли надо будет.

На следующий день Марфу опять ожидал сюрприз: около школьного крыльца стояла скорая помощь. Сердобольная, она решила, что увозят какого-то мальца побитого. И поинтересовалась у уборщицы:

– Как же! Держи карман! Разве этих архаровцев угомонишь? Училку повезли по математике. Кто-то ей то ли пороху, то ли ракету подсунул! А сердце и не выдержало – чай, немолодая уже.

– Кто же это сделал?

– А разве дознаешься? Никто ничего не видел, прямо как у невестки моей – бананы спёрли прямо у прилавка! И никто ничего! Вот жизнь пошла — цирк с фейервеком!.

Лёшик уже переоделся и они пошли домой.

  – Кто же это напугал училку?

  – Не знаю, – хитро улыбнулся малец, – да она противная, орёт всё время, будто нервная какая.

  – С вами справляться – так и вовсе больной будешь!

  – А чего она дома не сидит? Уже старая, отдыхать надо. Вон в пятом «А» молодая математичка, добрая, они с ней спектакль ставят, а с нашей только фильмы ужасов смотреть.

  – Это почему же?

  –Потому что ещё страшнее! Гога-тупой с ней после уроков сидит, учит, так она ему трояки ставит, а мне с Баклажаном только двойки.

  – Эх, милок! А кто такой Баклажан?

  – А-а, пацан, с Дагестану, у него отец на рынке овощами торгует.

  – Ну и что ж, все мы люди по одному образу и подобию сделаны.

  – Ну не скажи. Кавказ – это Азия, а мы в Европе живём.

  – Хоть и в Европе, а темно, как в попе.

  – Ну ты даешь! Выражаешься при маленьких!

  – И ничего я не сказала грубого, всё так и есть. Вон, уж больше полувека у нас все учатся и в школах и в институтах, а природу не обманешь — кому дано, тот и учёный, а остальные только одному научились – как бы не работая, урвать побольше.

  – Так зачем учиться тогда?

  – А затем, чтобы среди людей жить, а не среди криминалу. Учёному интереснее, он и книжку почитает, в театре посидит, на выставку сходит — интересно ему всё, опять же, культурно время проведёт, а не с бутылкой среди мордобоя. Я вот тебе расскажу про Ленку-повариху, а ты учись на чужих бедах, чтобы свои стороной обошли.

             Зверская новогодняя сказка.

Жил-был на нашей улице в городе столичном, в доме, что напротив магазина «Продукты», мужик. Так себе мужичонка. Природа, видать, поленилась или вообще дрыхла, когда его зачинали. Отец, надо думать, сразу после этого приятного момента испарился, потому что матушка его одна растила – старалась.

 Дожил он до сорока годков да и оформился инвалидом: то ли по психике, то ли по физике, а только точно — инвалид. Как пенсию получит, так и в загул уйдет: встанет на дворе в сам веселом расположении духа и давай каждого встречного–поперечного срамить-оговаривать. А потом, когда деньги кончаются, опять тихий да застенчивый — с хлеба на воду перебивается, если мать ему маслица не подкинет. Она была женщина бедовая, матершинница бывалая, но работящая, и сынка своего Витюшку хоть и бивала, но любя. Да и к старости слабая уже стала.

―Ах, ты Витька-етитька! Беда моя ошибочная, опять чухма-чухмой в стельку, нажрамшись зелья горького ― крест мой посильный за грехи и дурость мою бабью! Прости меня, господи! Сподобишься поумнеть када, аль нет? ― причитала она, впуская пьяненького в дом.

Случилось под самый Новый год ему задолженную пенсию получить, ну и пошёл в разнос. Сам не понял как, а только после попойки у знакомого гаражного сторожа проснулся он на скамейке в лесопарке. Поглядел на ясное звездное небо, на заснеженное поле вокруг да и заплакал от космического одиночества.

Вдруг слышит колокольчики зазвенели. Глядь, а мимо него Дед Мороз со Снегурочкой на тройке едут. Кони резвые, бубенцы звонкие, сани нарядные — да мимо пронеслись. Он за ними побежал-понадеялся, думал — выведут его в люди. А тройка быстро едет. Хотя и он бежит-старается. Кажется, вот-вот догонит. Уже и с дороги сошел, полем бежит. И как только духу хватило!

Да только потерял он тройку из виду — скрылась она в лесу. От отчаянья побрел куда глаза глядят. Шёл-шёл и оказался на поляне. На ней светло, как в метро, потому что деревья все лампочками увешаны да ветки птицами со светящимися цветными перьями заняты, а некоторые звери в лапах огненные факелы держат, да и луна такая яркая, что хоть кружево плети. Опять же под ногами то ли лед сверкает, то ли мрамор луну и лампочки отражает?  Его сразу стайка птиц окружила, порхают над ним и верещат: «Человечище! Чур! Чур!»

В центре поляны огромный медведь в черном костюме восседает на троне, вокруг него волки да лисы суетятся, подальше зайцы семьями дрожат, потом белки стайками, тут и бобры, и кабаны, и лоси вдалеке. И почти все звери на задних лапах, словно люди, передвигаются. И вроде бы даже одежда на них какая-то просматривается: то ли пинжаки, то ли жилетки с брюками, у дам и платья вроде бы из шелка или тафты по мрамору тащатся.

Удивился  Витюшка, глаза трёт, надеется, что снится ему этот бал звериный. Но фантазия не кончается, а подходит к нему лис чернобурый во фраке и приглашает его подойти к трону медвежьему. Подошел мужик, робея, к медведю, а тот ему и говорит басом:

— Ну, что, человече, допился? И не жалко тебе жизнь понапрасну губить?

— Да, я что! Я ничего… Живу как сорняк в огороде, потому как инвалид… от природы и государства.
И опять слезы закипели в глазах, и в носу защипало от жалости к себе.

— И что же нам с тобой делать прикажешь? — медведь был серьезен и строг. — Феодор, где ты есть?

Тут выходит из толпы зверей ворон большой и важный в дорогих очках и бархатном жилете, достает папку откуда-то, смотрит в бумажки и начинает докладывать:

— Вашество, они-с третий год уже на инвалидности сидят. Целыми днями телевизор смотрят и картошку жарят на масле, которое ихняя мамаша приносит. Она ему до сих пор и стирает, и убирает, и даже вещички покупает в сэконд-хэнде. А они-с только пьют да дерутся на неё.

— Отвратительно и противоестественно, — медведь стал печален.

Тут из толпы вылез волчара огроменный в серых штанах, блестящей жилетке и шляпе:

— Может, сожрём его, вашество? Да и делу конец. Все равно ведь замерзнет, собака! Парной-то он вкуснее будет, нежели после заморозки, — сказал и так выразительно посмотрел на мужика, что тот не выдержал, бухнулся на колени и заговорил так, что впору по телевизору показывать в передаче «Учитесь красиво выражаться».

— Звери, родные! Пожалейте и посочувствуйте инвалиду! Да, я пью, но почему? Блин! Потому что беспросветная жизня! С утра встанешь, а за окнами серые коробки домов — ни красоты, ни свежести воздушной, один смог и пыль с гарью! А люди все злые — без очереди и бутылки не сдашь! А женщины меня вообще игнорируют! Кто я для них? Жалкий нищий, бомжара и алкоголик. Посмотрите на мою рожу? Видите? Нет, вы видите эти мерзкие оспины, прыщи и морщины! А какие у меня глаза? Это же стыдно сказать — их и не видно за опухшими веками!.. Эх! Одна мне судьба — пропадать! Ешьте меня, товарищи звери! Надоела мне моя жизнь непутевая! — и Витюшка зарыдал так, что плечи его затряслись.

Стало тихо и звери выжидающе смотрели на медведя

— Что у нас там в будущем по этому персонажу? — медведь обратился к ворону.

— Сейчас уточню.— Ворон стал просматривать папку. — Через три года помрут-с от белой горячки, а маменька и того раньше — два года и инфаркт миокарда. Квартиру продаст сразу после её смерти, а деньги пропьет. Всё.

— Как это всё? — Витюшка ужаснулся. — И вся жизнь?

— Вся.— Ворон был непреклонен.

— Да, Виктор. Расстроил ты меня… И жалок ты больно… Что же с тобой прикажешь сотворить? …Может быть, тебе мешок денег подарить?

— Конечно. Подарить и отпустить к маме! — Витюшка обрадовался.

— Вашество, глупо это, сами знаете. Пропьют-с, даже не доходя до дома. — Ворон знал свое дело.

Из толпы вышла красивая лисица в шикарном платье.

— Я извиняюсь, конечно. И не моё это дело. Но. Я слышала, что у Петровича на плантациях рабы требуются.

— Не хочу я в рабы! — возопил инвалид. — Слабый я, малахольный.

Из толпы вывалился кабан в костюме гранда и черном шелковом плаще.

— Давайте его ко мне на рудники или в курьеры?

— У тебя тоже не сахар, — лисица махнула лапой.

— Не хочу на рудники, — всхлипнул мужик.

Тут ворон встал в позу перед медведем, скрестив крылья за спиной, как бы размышляя, заговорил.

— В принципе, он не так уж и плох. Например, он не ходил на охоту, не стрелял живность из рогатки, не ябедничал, не писал доносов, не лез по трупам в начальники, не ловил рыбу, не крал, не покупал шуб из меха наших ближних… Он, конечно, ленив до безобразия и страшно невежественен, но следует сказать, что для этого постарались все, кто его окружал. В детском саду его постоянно шпыняли за излишнее любопытство. В школе он слишком стеснялся и не делал уроки, а его все равно переводили из класса в класс. Мамаша часто оставляла его одного и уходила к собутыльникам. Да и вообще, она работала сразу на трех работах — где тут сыном заниматься! Удивительно, как он вообще выжил в таком травмирующем окружении! В конторе, где служил обвиняемый, его не посылали разве что за презервативами (тогда времена другие были), а так, он всё время что-то куда-то отвозил. Он даже не имеет нормальной профессии! Старший лаборант – это разве специальность для настоящего мужчины? Да и какой он собственно мужчина! Женщины им совершенно не интересовались с этой точки зрения. Так, как-то всё у него получилось случайно, по пьяни с одной потаскушкой переспал, да так ничего и не понял.

— Ой, правда! Ой, верно всё! — Витюшка даже не успел удивиться такой вороньей осведомленности.

— Ладно, — сказал веско медведь. — Давайте наградим его в честь Нового года нашими самыми замечательными качествами! И дятла сюда вызовите! Пусть он ему хоть немного упорства передаст, а то, понимаешь, только деревья долбать без толку. Надоел уже своей въедливостью!

— А мне ему стервозность передавать или не надо? — Лисица грациозно махнула хвостом и кокетливо улыбнулась.

— Лучше не рисковать, — это уже ворон опять встрял. — Да, пожалуй, это интересно. Вашество, вы как всегда остроумны и грандиозно добры! Лень компенсируем трудолюбием пчёл. Пошлите кого-нибудь за пчелами!  Придадим ему мудрости совы, хитрости старого воробья и тяги к знаниям, свойственной молодым дельфинам и обезьянам. Кстати, надо научить его отражать опасности и хамство двуногих. И здесь нам пригодится волк.

— Мне думается, ему не помешает нарастить мышечную массу, — встряла зайчиха в бусах.

— Лучше как-то украсить его рожу, например, глазами тигра! Как я люблю этот холодный взгляд зеленых глаз! — лисица мечтательно закусила нижнюю губу.

— Я не понял, мы что не будем его есть? — возмутился волчара. — Да ещё ему всего подкинем? С какой стати? Я между прочим уже три года прошу себе увеличить квоту не отлов парнокопытных — и по нулям! А этому двуногому отморозку всё и сразу! За что?

— Полагаю, что в связи с новым годом и новой, так сказать, эрой! — это был ворон.

— Да. Действительно же Новый Год! А ты, волчушко, не влезай супротив царской воли, — наставительно и вдохновенно пропел Витюшка. — Начальству оно виднее, кого миловать, а кому рога пообломать!

— Да, ты не радуйся раньше времени, двуногий! Передача даров тоже дело не слишком приятное. — Волк отступил в толпу за троном.

— Всё ясно мне, — сказал медведь и махнул лапой, — подойди сюда, человече!

— Ой-ой-ой! А это не больно?

— Советую потерпеть. Мы должны будем отворить твою кровь и смешать её с нашей, — ворон вдруг увеличился в размерах и приблизился к мужику. — Я решил тоже поделиться с тобой своей разумностью.

— Сначала я дам ему часть своей силы! — взревел вдруг медведь и поднял свою когтистую лапищу.

Внутри у Витюшки всё захолодело — резать будут! Откуда не возьмись сзади два медведя поменьше главного схватили его и поволокли к трону. Дух у Витюшки захватило и в глазах пошли круги. Медвежья морда оказалась совсем близко. Он почувствовал, как в его грудь вонзаются когти. Разом звери навалились на него: пчела пронзила жалом правую щеку, ворон клювом долбанул в ногу, дятел застучал по голове, лисица укусила в правую руку. Последнее, что он видел перед собой — это морда шимпанзе. «Откуда обезьяна здесь в такой колотун?» — последний странный вопрос всплыл в мозгу и затонул. Все звери закружились в страшном хороводе. Он потерял сознание от боли, и уже не видел и не чувствовал, как старый воробей приземлился ему на нос, а сова ущипнула  плечо.

Очнулся он оттого, что кто-то тряс его со страшной силой.
— Боже ж, ты мой! Нажрутся пьяными и валяются, блин, кульками! А ты их собирай, словно  мешки с мусором! — это женский голос. На них светила фарами какая-то машина. — Вставай! Просыпайся, алкаш перемороженный! Пошли в машину! Давай! Двигай ногами, пельмень! Тяжелый. Хорошо — отошёл! А то, что с мертвяком делать, да ещё в зимнем тулупе? Кому Новый год — а кому новый труп.

Большая женщина-милиционер пихала его к милицейской машине «Газель». Он заплакал от счастья и всё время повторял пока шёл:

— Люди! Свои! Не звери! Люди! Иду с вами!

— Во, как налился! Радуется, что мы не звери, — милиционерша обращалась к шоферу. — Ну, Светлов, а ты не хотел крюк делать и в лесопарк заезжать! Как чувствовала, что сюда надо! А тут, вишь, какой благодарный бомж попался!…Ну, куда тебя доставить, горе луковое?

— К маме хорошо бы! Улица Кривого Рога, одиннадцать, дробь два, квартира 44, этаж одиннадцатый, направо от лифта, — он еле сдерживался, чтобы не стучать зубами от холода.

— Ишь, какой памятливый! Может, тебя до постели довести? А кровищи-то на нем! Подрался что ли? — женщина была в хорошем настроении.

— Упал… С дерева. — Витюшка икнул и вдруг успокоился.

— Хорошо, что не с башни. На платок — вытрись!

— Это точно. Сейчас народ пошел совсем безбашенный, — вставил свое слово водитель, выруливая на асфальтовую дорогу.

То здесь, то там в небо врезались ракеты. Народ активно перемещался. Было светло от фонарей, новогоднего освещения и окон, горевших в домах. Витюшка согрелся, совсем успокоился и вдруг подумал: «Праздник в душе живет, а не только в телевизоре. Надо уметь радоваться тому малому, что есть у каждого: близкий человек, уют в доме, зажженная свеча, новогодний подарок, горячий свежий чай и разные интересные мысли… Неужели это мои мысли?» — удивился он. Когда его высаживали у дома, он поблагодарил милицейский наряд, поздравил их с Новым годом. Потом неожиданно решительно взял руку женщины, высунутую из окна машины, и нежно поцеловал её. Шофер даже присвистнул, а милиционерша растерялась — у неё оказались довольно красивые светлые глаза.

— Благодарю вас. Вы спасли мне жизнь. — Витюшка высказался невыразимо приятным баритоном.

— Да ладно. Всякое бывает. Мы одного вчера в сугробе у шоссе откопали, а он тоже непростой оказался — бывший депутат Государственной думы… Ну, мы поехали! Вы больше не спите в лесопарке и не падайте с деревьев! — крикнула она ему на прощанье, и машина уехала.

Он постоял несколько минут, рассматривая небо и луну. Показалось, что планета улыбнулась ему. Из подъезда вывалилась шумная компания молодежи.

— Ребят, а что Новый год давно начался?

— Уже полчаса как идет, дядя! — сказал парень в светлой куртке, все засмеялись.

— Тогда с Новым годом вас, друзья! И будем счастливы несмотря ни на что!